023ee8b5

Кабаков Александр - Весна - Лето



Кабаков Александр
Весна - лето
1
Всегда хотелось начать с описания сумерек в Москве.
Едешь откуда-нибудь в такси, небо приобретает любимый сиреневый
цвет, машина взлетает и опадает, по набережным выстраиваются
микрорайоны, и, по мере приближения к центру, впереди все гуще светят
хвостовые огни других машин, и эта толпа красных огней, все более
плотная, дружно, словно стадо с тяжкими подсвеченными задницами,
сворачивает, несется, толкается, останавливается перед дальним
светофором, такси нагоняет остановившихся, въезжает в толпу, которая
тут же распадается на нормальные отдельные машины, справа кавказец
раздраженно-бессмысленно постукивает по баранке отчаянно украшенной
"Волги", слева одинокая девушка предлагает набор жизненных тайн для
разгадывания и погружения, без аффектации, но и не простодушно держа
руль "шестерки", небо через темную красноту переходит в синее - и все
разъезжаются по переулкам вокруг Пушкинской и Маяковки и пристают к
темным тротуарам - приплыли.
Эта картина полна, если сквозь нее просвечивает воспоминание о
только что оставленном явлении любви.
Женщина, уже ставшая обычной приличной пассажиркой другого
автомобиля, подъезжает тем временем к своему дому. Вполне тщательно
одетая, подкрашенная, снабженная сумкой с купленным за день, с
серьезным и твердым выражением лица входит в полуразрушенный подъезд.
Поднимается в нечистом и узком лифте, открывает дверь своими ключами,
повесив сумку на предплечье. Переодевается сразу в ночную рубашку и
халат, немного короче рубашки, и двигается по кухне, чтобы приготовить
слишком поздний и слишком плотный ужин.
А полтора часа назад она была той, которую и вспоминаешь в
сиреневых, быстро синеющих сумерках, полных красными хвостовыми
огнями. Она лежала поперек чужой кровати, хвастаясь загаром
предосеннего отпуска и своей всегдашней бурной и быстрой реакцией на
любовь, горячим и неудержимым истечением жажды. Я мокрая, - радостно и
гордо повторяла она с легким полувопросом. - Я мокрая, это хорошо или
плохо? Конечно, хорошо, разве ты не видишь, не чувствуешь, разве ты не
знаешь, я ведь сто раз говорил, что я это люблю больше всего в тебе,
что ты намокаешь сразу и тебя уже ничем не просушишь, ты неиссыхаема.
Это тебе хорошо или вообще хорошо? Что значит - вообще? Я тебя
спрашиваю! С кем это еще вообще? Ну-ка, расскажи, расскажи... Ну,
перестань, ты же знаешь, никто никогда так... Хочешь, поклянусь? Не
смей клясться... Ладно, но ты же правда знаешь... Знаю. Молчи. Молчу.
Выше, ляг выше. Так? Так, так. Боже мой, я люблю тебя. Я люблю тебя.
Люблю. Ноги. Так. Боже мой, люблю, люблю тебя. О Господи, прости меня,
люблю, люблю. О нет. Нет. Ну вот. Вот. Вот.
Но через это все - как она ходит, одеваясь, уходит в чужую
ванную, берет чужой стакан, открывает чужой кран, стоит с сумками на
краю тротуара, садится, втаскивает сумки и полу плаща в такси,
уезжает, оставаясь в памяти на сутки-двое лежащей поперек чужой
кровати, - сквозь это все и сквозь сиренево-синие сумерки проступает
третьей экспозицией неизбывающий сюжет. Точнее, самое начало сюжета,
завязочка, а дальше от каждого из узелков - след. Словно тот, что
остается на фотографиях с большой выдержкой от выступов и углов
промчавшегося автомобиля или любого другого быстро движущегося
предмета. Смазанные, расширяющиеся и размывающиеся полосы. Сюжет -
Боже, дай мне додумать Сюжет!
Балеары. Июнь
- Sergei, I wonna just now... Sergei, well, now, I said, come
on... Let's go... fucking... Sergei!




Назад